[indent] Луна обливается жёлтым потом, тяжело висит над городом и липнет к вискам тусклой, вязкой тоской от которой не получается спрятаться даже с закрытыми глазами. Простыни под боком слишком чистые, слишком мягкие, будто не понимают, кого именно пытаются уложить спать; матрас не впивается в рёбра и не скрипит от каждого движения, в комнате не пахнет сырой землей, дымом костра и мокрой шерстью плащей, которые за месяцы дороги намертво впитали в себя снег, кровь и гарь от походных факелов.
За стенами отеля глухо шумит Нашгород, живой и тёплый, уже празднующий победу так, словно всё действительно закончилось и завтра никто снова не сорвётся с места по чужому приказу, не будет затягивать ремни на доспехах дрожащими от холода пальцами и привычно пересчитывать людей взглядом перед дорогой.
[indent] Я лежу, закинув руку за голову, и смотрю в потолок так долго, будто в зазорах между железными листами внезапно должны появиться ответы на вопросы, которые экспедиция Ордо Фавониус упрямо тащила за собой через весь Тейват.
[indent] Сон стоит где-то рядом, почти чувствуется его тяжёлое дыхание возле виска, но каждый раз ускользает раньше, чем я успеваю провалиться в него окончательно. Тело все равно ждёт подвоха. Ждёт крика караульного, лязга оружия, чужих шагов за пределами лагеря или крика дикой охоты. Пальцы машинально дёргаются, будто всё ещё сжимают рукоять меча и от этого становится почти смешно.
[indent] Великий магистр Ордо Фавониус, переживший столь много, не способен уснуть в нормальной кровати. Эта маленькая, почти нелепая правда оседает где-то на краю сознания ленивой усмешкой, не задерживаясь надолго, пока рука сама тянется к привычному. Пальцы цепляются за холодный металл и фляга ложится в ладонь знакомо, став за последние месяцы частью походного снаряжения наравне с мечами и тяжелым плащом. Внутри алкоголя совсем немного: ровно столько, чтобы короткий глоток терпким огнём скользнул по языку, обжёг горло и тяжёлым теплом медленно осел где-то под рёбрами, ненадолго приглушая упрямый шум внутри головы, который особенно любит приходить вместе с тишиной. Я прикрываю глаза и медленно выдыхаю через нос, лениво покачивая почти опустевшую флягу в руке.
[indent] Сон окончательно делает вид, что между нами ничего никогда не было. Я наконец отрываю себя от кровати, тяжело опуская ноги на холодный пол, и недавняя рана тут же напоминает о себе тупым эхом где-то под рёбрами, будто недовольна тем, что я всё ещё упрямо продолжаю жить.
[indent]  [indent] Знаешь, Варка,
[indent]  [indent]  [indent] ты ведь уже умирал раз сто. И ничего, живой.
[indent] Нашгород не спит.
[indent] И, если честно, имеет на это полное право. Штора лениво скользит в сторону и город тут же наваливается живым, шумным дыханием, будто за стенами отеля всё это время терпеливо ждал, когда я наконец перестану делать вид, что способен уснуть. Свет фонарей золотистыми пятнами стекает вниз по мостовой, цепляется за лужи и дрожит в них расплавленным янтарём; где-то вдалеке музыка то всплывает, то снова тонет в ветре, смешиваясь с гулом голосов, смехом и звоном бутылок, которые, кажется, сегодня решили не считать. На площади всё ещё возятся с завтрашним праздником, будто люди всерьёз боятся что победа исчезнет, если перестать держать её за рукав. Кто-то таскает ящики, кто-то развешивает тяжёлые полотнища между домами, спорит, машет руками. Удивительно, как они разрешили себе подождать до завтрашнего дня, а не начали праздновать в ту же минуту, как северный ветер принёс новости о победе над Рери. Странное чувство. Будто мир наконец разрешил себе выдохнуть. И, наверное, именно поэтому впервые за долгое время мысль о доме ощущается не красивой сказкой, которую слишком долго откладывали на потом. Мондштадт поднимается в памяти почти болезненно, будто всё это время лежал где-то на задворках воспоминаний, терпеливо пережидая особенно злые зимы и ночи, в которые казалось что северный ветер однажды всё-таки дотянется до костей и оставит там свою вечную мерзлоту. Чудится знакомый шум улиц, беспорядочный гул таверн и ветер(!) — совсем другой, не этот колючий, пахнущий снегом и сталью, а живой, свободный, который треплет волосы, лезет под ворот рубашки и почему-то всегда кажется немного пьяным.
[indent] Забавная всё-таки штука время. Достаточно долго, чтобы почти забыть, как выглядит дом. И слишком мало, чтобы перестать по нему скучать. Я уезжал столько раз, но каждый раз возвращался, словно преданный пес (или выдрессированный волк?). Усмешка сама собой цепляется за уголок губ. Джинн наверняка уже готовит мне казнь за всё то количество работы, которое я с чистой совестью на неё скинул. Или ограничится камерой рядом с малышкой Кли. Великие Архонты. Надо будет напомнить, что детей за шалости в тюрьму не сажают. И, возможно, заранее извиниться перед Алисой.
[indent] Фляга в руке до раздражения легкая.
[indent] Я выхожу в коридор босиком, потому что мысль снова влезать в сапоги сейчас кажется пыткой куда более изощрённой, чем многое из того, что Нод-Край успел щедро предложить за последние месяцы. Холод металла сразу поднимается по ступням, цепляется за кожу липкой прохладой где-то между пальцами и в этом неожиданно находится что-то почти приятное. Пространство за пределами коридора раскрывается светом, голосами и ленивым, уже слегка нетрезвым движением, будто сам отель успел проглотить кусок праздника с улиц Нашгорода и теперь переваривает его где-то между этажами. Кто-то лениво ковыряется в позднем ужине, склонившись над тарелкой так сосредоточенно, словно на кону шахматная партия; у музыкального автомата дремлет чей-то забытый бокал, ловя на стеклянный бок отблески ламп.
[indent] Я задерживаюсь взглядом на бутылках дольше, чем на людях. За стойкой они выстроились плотными рядами, поблескивают темными, почти черными боками, лениво ловят на стекло свет ламп и чужое движение, каждая терпеливо ждет момента когда чья-нибудь особенно тяжелая ночь наконец выберет именно ее. Чего здесь только нет: крепкое, способное обжечь горло; терпкое, как запёкшаяся кровь на костяшках; сладкое до приторности вино, переливающиеся густым цветом переспевших ягод, словно законсервированный кусок позднего лета. Пара монет коротко бьется о стойку и тонет в шуме зала. Бармен даже не смотрит на них, привык, что люди с гербом города свободы на груди всегда щедры, и тянется за одним из своих лучших вин и бокалом, тонким, прозрачным, правильным до зубного скрежета, будто стекло может сделать вечер приличнее, будто я пришёл наслаждаться и вести светские беседы. Металлическую кружку придется добыть самому; перегибаюсь через стойку едва бармен отворачивается и нашариваю холодный шершавый металл, который помнит не одну тысячу глотков, ставлю перед собой с глухим, тяжёлым стуком.
Кто-то из ребят у дальней стены празднует так, будто завтра мира в принципе существовать не будет. Один машет рукой, второй что-то кричит через музыку, третий, кажется, пытается убедить остальных, что способен перепить самого архонта и это настолько знакомая, старая дурость, что уголок губ всё-таки дёргается сам собой. После Венти и Мавуики подобная самоуверенность ощущается скорее как очаровательная наивность. Барбатоса, правда, я всё-таки перепил. Отмахиваюсь от приглашений, поднимая в коротком прощании бутылку. Музыка, смех и чужие голоса ещё какое-то время тянутся следом по коридору, цепляются за плечи, не желая отпускать, но с каждым шагом становятся всё тише, пока дверь номера наконец не отрезает их одним коротким щелчком замка.
[indent] Я стою посреди полумрака, прислушиваясь к собственному дыханию, и с сомнением осматриваю комнату. Диван, как и кровать, выглядит слишком чужеродным для меня. Вместо того чтобы довериться этой предательской неге, медленно опускаюсь на ковёр, спиной к кровати, чувствуя, как пол сквозь тонкую ткань одежды возвращает ощущение веса собственного тела, заземляет мысли, которые всё ещё пытаются уплыть вслед за вином, оставляя после себя лишь липкое, тревожное эхо войны. Рядом, на низком столике, лежит папка с отчётами, которые мне все же следует прочитать. Я беру верхний лист и сначала строки читаются легко, привычно, мозг механически выхватывает суть рапортов, игнорируя тяжесть в теле. Но вино, осевшее тёплым грузом в желудке, медленно делает своё дело: оно не размывает буквы в каракули, а просто стирает границы между написанным. Внимание соскальзывает, фокус теряется и сухой текст начинает казаться чем-то далёким, не имеющим отношения к реальности. Бутылка пустеет медленно, почти незаметно. Рана под рёбрами несколько раз напоминает о себе тупой, ноющей тяжестью, потом и она отступает куда-то на край сознания, растворяясь в нарастающей тяжести век. Последний лист выскальзывает из пальцев и лениво съезжает на пол.
[indent] Кажется, впервые за долгое время сон всё-таки побеждает.
[indent] — Магистр! Магистр Варка! — Несколько долгих секунд мир остаётся набором случайных ощущений: холод под лопатками, тяжесть в шее, смятый лист бумаги, прилипший к рукаву. — Магистр! Праздник начинается!
[indent] Солнце вгрызается в глаза через щель в шторах, режет веки на тонкие дрожащие нити и я морщусь, пытаясь отвернуться в спасительную тень, но свет уже повсюду, заливая комнату безжалостным потоком, не дающим укрыться ни в темноте, ни в последних обрывках сна.
[indent] — Иду, — хрипло отзываюсь и голос звучит так, будто его долго тащили по гравию и мерзлой земле. Поднимаюсь, стряхивая с себя оцепенение и отряхивая прилипшие к рукаву листы. Сапоги, найденные под стулом, принимают ноги с молчаливой готовностью, а ледяная вода из умывальника возвращает остроту взгляду, смывая остатки сна и тяжёлый хмельной туман. Чем ближе я подхожу к выходу, тем больше лёгкий поначалу гомон за дверью начинает густеть, терять разрозненность отдельных голосов и собираться в одно плотное, живое движение, которое вибрирует под кожей, словно гудение встревоженного улья, поднявшегося разом и теперь неудержимо летящего по мостовым.
[indent] Сперва, конечно, стоит выпить. Не ради веселья и не ради хмеля, а ради того, чтобы собрать расползающиеся мысли в единый узел, приглушить боль в бок. Представляю как глоток терпкого вина скользнёт по горлу тяжёлым, согревающим камнем и мир на секунду перестанет качаться, давая мне силы шагнуть в этот шумный, пёстрый праздник. Телу сразу же становится чуточку легче. 
[indent] Громкая и навязчивая музыка, пытается перекричать гул голосов, барабанная дробь выбивает в воздух ритм, под который хочется двигаться и танцевать с незнакомцами, но я не спешу растворяться в этой безликой толпе. Людской поток проплывают мимо, задевает плечами, смеётся мне в лицо чужим весельем и я на мгновение чувствую себя чем-то вроде камня посреди реки. Течение расступается, огибает, но не придает значения тому, что я существую. Первые полчаса уходят на неизбежное: короткие приветствия, рукопожатия и  дежурные улыбки тем, кто узнаёт герб Ордо на моей груди. Я киваю, принимаю поздравления, слушаю тосты, выполняя негласный ритуал уважения к городу, который мы защитили. Но эта социальная маска тяжелеет с каждой минутой, превращаясь в такую же удавку, как и доспехи, впиваясь в кожу холодным металлом приличий. Взгляд то и дело стремится к дальнему углу площади; к шатру, на крыше которого лежали фонари в форме звезд, будто украденные с неба и приколотые к разноцветной ткани булавками из чистого света. Этот нервный дрожащий блеск казался порой единственной точкой опоры каждый раз, когда кто-то перехватывал мое внимание. Внутри все скрутилось в глухое, слепое нетерпение, похожее на жажду, которую невозможно утолить вином, пока я стоял, запертый в круге чужих ожиданий, пока вежливость не истончилась, не стала прозрачной, как пленка на глазу и наконец не лопнула, освобождая путь. Шаги сами собой ускоряются и когда до киоска остается несколько метров,  в груди разливается тихое, светлое чувство, растопившее усталость, хмель и ноющую боль под рёбрами. Сердце делает тяжёлый, чуть запоздалый удар, а потом пошло ровнее и свободнее, словно лёд, пролежавший всю зиму в ущельях Нод-Края, вдруг почувствовал первое настоящее дыхание весны. Я еще не дома, нет. Город ветров все еще далеко, но здесь, когда в нос ударяет запах их любимого чая и магии, я чувствую себя пугающе близко к тому состоянию, которое когда-то называл домом.
[indent] — Мои дорогие ведьмы, вы сегодня невероятны, — с ними голос звучит мягче, обволакивающе, со старой придворной галантностью, которую я достаю лишь вместе с парадными мундирами. — Уверен, вы скрываете лица лишь для того, чтобы не сразить нас своей красотой.
[indent] Алиса смеется и на секунду я уже дома; этот звук знаком мне с тех пор, как Кли была совсем крошкой и он всегда звучит как предупреждение о грядущем взрыве. Я давно знаю эту ведьму, её безумные идеи и ту лёгкость, с которой она ломает реальность, а потому её маска не вызывает во мне ничего, кроме тёплой, братской усмешки. Но вот в Николь есть что-то такое, что не зависит от того во что она сейчас одета или в каком виде решила появиться. Даже в этой странной форме не теряется, а становится ещё более заметной на фоне всего остального. Быть может, лишь для меня. 
[indent] — Сегодня предпочитаешь быть ведьмой шабаша, а не ангелом? — Пальцы цепляют самый кончик фиолетового хвоста. Мягкий мех легко ложится между ними, несколько раз оборачивается вокруг указательного пальца, пока я лениво тяну его к себе, — Это нечестно, лезешь в голову, а лица не показываешь, — Шепчу я, наклоняясь чуть ниже, вторгаясь в её личное пространство с небрежной уверенностью, которая в другие времена сочлась бы за нарушение этикета, но сейчас кажется единственно возможным вариантом — Оставляешь магистра в неведении, а это, моя дорогая ведьма, опасная игра.
[indent] Я не отпускаю хвост, держа эту тонкую невидимую нить между нами и жду, хочу увидеть, дрогнет ли маска, изменится ли ритм её дыхания и ответит ли мне снова перезвон колокольчиков. Николь чуть подпрыгивает и мягкий, плюшевый силуэт дрожит, словно от переполняющих эмоций, которые вот-вот прорвутся наружу тихим мурлыканьем, но вместо звука в черепе, минуя уши, разливается её голос. Волшебный перезвон колокольчиков ласкает черепную коробку изнутри.
[indent] Вдыхаю возникающее между нами напряжение, тяжёлое и сладкое, словно воздух перед грозой, и на секунду ловлю себя на том, как в памяти всплывает не этот плюшевый силуэт, а тот самый взгляд, что она мне подарила на одной из крыш Нашгорода: прямой, без единой капли страха, пронизывающий насквозь и оставляющий после себя тихий, неуловимый звон. От этого воспоминания где-то глубоко внутри шевелится тёплая волна, мгновенно скручивающая мышцы в приятный, почти болезненный узел и боль под рёбрами, ещё минуту назад мстительно нывшая, вдруг отступает, уступая место чему-то другому, более древнему и настойчивому. Уголок губ дрожит, улыбка становится на толику шире, неуловимо искреннее, а тяжесть в груди оседает ощутимее, откликаясь глухим, ровным стуком сердца, который будто бы забыл про усталость и долгие походы. Выходит почти приятно. Почти.
[indent] — Веди, ведьма. Посмотрим, как твои детишки справятся с магистром Ордо Фавониус. Предупреждаю сразу, я отлично жульничаю для человека которого назвали рыцарем.
[indent] Она подпрыгнула передо мной, как щенок, и сказала: «играй».
[indent]  [indent] А я всегда был слаб на детские игры.

[nick]varka[/nick][icon]https://upforme.ru/uploads/0019/f4/f3/2/364427.jpg[/icon][character][character]<div class="pr_name"><center>варка, 35</center></div>ветер свободы всегда будет дуть в спину[/character][status]i’m your scar, im your saving grace[/status]